Понедельник – день не трудный, а театральный и  международный: на XXVII Международном фестивале «Молодежь. Театр. Фест» показали спектакли из Иордании, Венгрии и России.

Первая постановка  — «Ты — с того дня», Театр «Аш-Шамс» (Амман, Иордания). Иордания впервые представлена на театральном фестивале в Петербурге. В основе постановки — роман Тайсира Сбула, писателя, чьи книги каждый раз становились литературным событием. Автор переосмысливает вопросы, касающиеся идентичности, поражения, отчуждения и глубокого влияния поражения 1967 года на арабское самосознание.

Режиссёр Абдул Салам Кубайлат (является выпускником российской школы режиссуры и актерского мастерства)  берётся за материал, который на первый взгляд кажется локальным, палестинским. Но на поверку оказывается универсальным.

«Ты- с того дня» — это история о людях, чья жизнь расколота надвое: «до» и «после», о поколении, которое застряло между памятью о потерянном доме и необходимостью жить дальше, о том, как травма передаётся по наследству и как трудно быть «с того дня», когда вокруг — «этот день».

Для российского зрителя спектакль становится окном в мир, который мы привыкли воспринимать только лишь через новостные заголовки. События разворачиваются на фоне шестидневной войны (5 — 10 июня 1967 года), в ходе которой Израиль разгромил коалицию арабских государств включая Иорданию. По итогу сражения кардинально изменилась геополитическая карта Ближнего Востока и баланс сил в регионе: израильтяне отобрали  у Египта Синайский полуостров (был возвращен Египту в 1979 году), у Сирии —  Голанские высоты, у Иордании —  Западный берег реки Иордан и  Восточный Иерусалим.

В спектакле используется театральный язык, сочетающий литературное повествование, физическую выразительность и визуальные образы, так что память переплетается с настоящим, а реальность — с человеческими навязчивыми идеями и кошмарами, в попытке вернуть вопросы прошлого как вопросы, которые все еще остаются открытыми для настоящего региона и его трансформаций.

«Ты — с того дня» — это спектакль-память, спектакль-исповедь, спектакль-свидетельство.

Вторым в программе шел спектакль  «Чайка»   Каро Баляна (его имя часто фигурирует  в программе, «Чайка» — второй его спектакль на фестивале).

Это может показаться удивительным, что  венгерский театр в коалиции с режиссером армянского происхождения  привезли в Петербург,  город, где Чехов ставился сотни раз, именно «Чайку». Но зал, тем не менее, был заполнен до краев. Почему? Балян предложил взглянуть на знакомую пьесу  иначе — так, как ее, возможно, в Петербурге еще не видели.

В интерпретации Баляна шедевр Чехова балансирует на грани комедии и трагедии, исследуя жгучее стремление к созиданию и разрушительную силу любви.

Никаких усадеб, никаких «вишневых садов» (простите за каламбур), никакого привычного чеховского «быта». Вместо этого почти пустая сцена, минимум цвета и только люди. И их одиночество.  Минимализм в данном случае не экономия средств, а принцип. Когда сцена почти пуста, каждый жест, каждый взгляд, каждая пауза приобретают огромный вес (ведь больше нет декораций, за которыми можно спрятаться).

Это придает пьесе новый акцент, сохраняя при этом чуткость и человечность мира Чехова.  «Чехов должен быть минималистичным и звучать как музыкальная молитва», — так говорит режиссер о своей постановке.

Традиционное прочтение «Чайки» —  о любви: Треплев любит Нину, Нина любит Тригорина, Тригорин  между Ниной и Ириной Николаевной. Балян не отменяет эту историю, но помещает ее в более крупный контекст.

Главной темой его спектакля становится цикличность, невозможность разорвать круг (этой цели способствует и сценография Анны Варшаньи).  Треплев пытается, пишет новые пьесы, стреляется. Нина пытается,  уходит из дома, становится актрисой. Ирина Николаевна живет в своем театральном мире, Тригорин — в своем бытовом. Они бегут по кругу друг за другом, от себя, к себе и всегда оказываются в той же точке.

Балян как будто говорит: «Чайка» — это не драма, это состояние, состояние людей, которые бегут по кругу и уже перестали надеяться, что когда-нибудь смогут сойти с дистанции.

Поклонникам традиционного психологического театра эта «Чайка» может показаться неправильной (да и хронометраж тут всего 1 час 15 минут вместо привычных 2,5-3-х часов). Другой ритм, другая форма – более плотная и концентрированная.

Здесь нет пруда с чайкой. Нет усадьбы Сорина. Нет бытовых подробностей, которые у Чехова создают иллюзию реальной жизни. Есть только люди в пустоте.

Это сознательный риск Баляна. Он предлагает зрителю отказаться от привычного и войти в его мир — мир, где пространство сцены становится проекцией внутреннего мира персонажей.

Театр Тота Йожефа в Сентеше (Венгрия)  впервые на фестивале в Санкт-Петербурге. Такой выезд стал для труппы возможным именно под руководством Орсоли Канчар  (в спектакле она играет Ирину Николаевну), чему мы, зрители, можем только искренне порадоваться, потому что актеры баснословно талантливы, и Чехов пролетел на одном дыхании, оставив после себя легкий европейский шлейф.

И под занавес показали «Седьмую симфонию» в режиссуре Евгения Зимина (Тверской театр юного зрителя) .

Когда слышишь название «Седьмая симфония», первая ассоциация: Шостакович «Ленинградская симфония», ставшая музыкальным символом блокадного города. Но режиссер Евгений Зимин выбирает иной путь. В его спектакле звучит другая «Седьмая», ты, что  Бетховена, с ее трагическим адажио и финальным мажором.

В основе спектакля «Седьмая симфония» легла повесть Тамары Цинберг, пережившей блокаду Ленинграда.  Это  тот редкий случай на театральной сцене, когда о войне говорят языком, понятным и взрослому, и ребенку. Без пафоса, без героизации, без желания «надавить на жалость».

Коммунальная квартира, промерзшая насквозь, где живет одна девочка-подросток Катя и вечерами под бомбежки читает «Анну Каренину». Ее мать умерла, отец на фронте. Казалось бы, сил выживать нет. Но однажды в соседней комнате она находит 3-х летнего Митю, которого мать оставила умирать голодной смертью (сама женщина уехала с эвакуацией в Ярославль). Катя принимает жизнеобразующее решение — взять ребенка себе, хотя соседка говорила, что его надо отнести в детский дом.

«Спасая малыша от смерти, Катя обретает смысл жизни и силы двигаться дальше», —  так говорят создатели спектакля.

Теперь жизнь Кати не сводится только лишь к выживанию,  это история взросления. Страшными обстоятельствами войны подростку задается вопрос, на который нет правильного ответа: «Сдаться и умереть от голода и холода или бороться до последнего и  спасти этого маленького человека?» 

Спектакль не просто напоминает о подвиге ленинградцев. Он задает вопрос каждому из нас: «А ты бы смог так же, как Катя? Мог бы остаться человеком в аду?»