В Александринском театре в рамках XVI международного театрального фестиваля показали «Дядю Ваню».  

Спектакль – коллаборация, результат копродукции двух театров Башкирского академического театра драмы имени Мажита Гафури и Марийского национального театра драмы имени М. Шкетана. Это было третье прочтение пьесы, как сообщил режиссер.

В течение прошлого сезона было поставлено две версии «Дяди Вани»: одна на марийском языке, а другая – на башкирском. И это совершенно разные спектакли, которые игрались в разных пространствах: на большой сцене подобно основной Александринского театра и на камерной, где всего 120 зрителей, и зритель на сцене.

То, что показали на театральном фестивале в Петербурге, —  это совмещенная версия, в которой приняли участие два полных состава обеих версий спектакля, то есть, каждую роль исполняли два артиста. Эту же гибридную версию труппа сыграла на театральном фестивале в Казани, то есть, на сцене Александринского театра ее показывали во второй раз.

Режиссер создал не привычную чеховскую усадьбу, а мир, зажатый в тиски.  Действие происходит в тесном, окутанном дымом и полумраком пространстве с врезанными в сцену рельсами посреди.

Зритель как будто находится внутри сознания героев, в их личном аду. Он буквально  вынужден проводить экспресс-терапию для всех этих сожительствующих друг с другом людей, контейнируя внутрь себя их страдания.

Два часа концентрированных стенаний, страхов и тайных желаний не каждый может выдержать, и некоторые зрители покидали зал, не дождавшись разрешения внутреннего конфликта.

Вот как говорит режиссер Степан Пектеев о своем творении: «Я бы хотел, чтобы на спектакль пришли люди, знакомые с этой пьесой, но не ждущие музейного воплощения, а готовые открыть для себя что-то новое. Это спектакль для тех, кто хочет смотреть и видеть, а не просто наблюдать за происходящим на сцене».

Музейного и классического здесь было действительно мало, точнее не было вообще, хотя сам текст —  чистый Чехов, но причудливо сплетенный с цитатами из других его пьес.

Все герои чеховской пьесы, умноженные на два, на протяжении всего спектакля сосуществуют на одной сцене. Королевство ̶к̶р̶и̶в̶ы̶х̶ зеркал, где справа и слева одни и те же персонажи откровенничают со зрителем о собственной боли, делятся своими мыслями и переживаниями, один за  другим выходя на рельсы (отчаянно пытаясь удержать равновесие на краю пропасти- этакая параллель с Анной Карениной). Есть эффект глухого леса: рикнешь, а в ответ тишина.  

Железнодорожные пути  — это и граница, и дорога. Тут можно по-разному интерпретировать данную задумку режиссера: пути – это и физическая граница между двумя труппами, и временная граница между прошлым и настоящим, между двумя мирами: старым и отжившим и новым и неизведанным. А, может, это просто дорога в светлое будущее, путь, по которому в конце уедут из деревни в город Елена Андреевна и Серебряков, а в самом начале спектакля на них раздавленный жизнью лежит дядя Ваня.

Иногда приподнимается задняя стена, и зритель видит свет в конце тоннеля. А, может, это огни приближающегося поезда?

В какой -то момент Пектеев добавляет в свою постановку жизни (точнее – живности): в конце появляются испуганная овца, застывший в ужасе гусь, курица. Для чего это было сделано нам остается только гадать: возможно, чтобы мы ощутили атмосферу и запах той реальности, в которой живут герои, а, может, это олицетворение самих героев, их схематичный портрет.

Этот тревожный мир прекрасно дополняет гениальный звуковой ряд композитора Евгения Роднянского: навязчивая музыка, прерываемая скрипами, бормотанием, гудками паровоза.

В общем, эксперимент удался, а будет ли такой  «Дядя Ваня» принят публикой, или зрителю очень скоро захочется  вернуться к понятной классике, будет понятно с течением времени.