Режиссёр Сергей Азеев соединил в одном спектакле две вещи Стриндберга: хрестоматийную драму «Отец» и малоизвестную басню «Чайки». Два произведения идут параллельно все полтора часа, постоянно перебивая друг друга.

Сюжет последней незамысловат и повествует о желании равноправия между полами в мире… птиц.

Весной на Нитонском утесе старая дева-чайка госпожа Гельт собирает всех самок для обсуждения  семейных вопросов. Чайки жалуются на чаек-мужчин за то, что последние  пренебрегают своими обязанностями мужей и отцов и покидают своих жен, лишь только они окончат высиживать яйца.

Старая дева призывает бастовать за равноправие. Прилетевший чайка — самец объясняет, что отцовская забота напрямую зависит от корма, и поскольку корма сейчас мало, то заботиться толком стало некогда. «Старый естествоиспытатель» просит отложить забастовку на время его путешествия для «всестороннего изучения женского вопроса в разных странах». Чайки-самки соглашаются.

Собственно, спектакль этой сценой (а точнее – оперным прологом) и открывается. В глубине театральной площадки возвышается таинственная фигура с крыльями в блестящем белом одеянии (у меня возникла ассоциация с  Дивой Плавалагуной), повсюду кричат чайки. Появляются три дамы, плывущие словно лебеди, и хор вместе с солисткой поет революционную песню, смысл которой сводится к простой формуле: мужчины наслаждаются жизнью, пока их женщины исполняют материнский долг, и поэтому: «Надо бастовать!» На сцене появляется не согласный с этим утверждением чайка-самец в белом костюме и соломенной шляпе, похожий на курортника с южного побережья, и настаивает на исследовании данного вопроса. Позже к нему примкнет селезень, доказывающий, что женщинам мужчины ни к чему, потому что они и есть сильный пол.  

На переднем плане сцены идёт «Отец». События разворачиваются в гостиной дома военного в 80-е гг. XIXв.

Ротмистр и его жена Лаура спорят, как воспитывать дочь Берту: Ротмистр хочет отправить её учиться в город, Лаура не согласна.  Чтобы удержать дочь рядом с собой, Лаура намекает, что отцовство нельзя доказать и, мол, не факт, что Ротмистр – настоящий отец Берты. За спиной у мужа Лаура также тайно перехватывает его письма и книги и внушает всем (своему брату -пастору и приезжему доктору), что муж верно и медленно сходит с ума. Ротмистра охватывает паника, он уже не так самоуверен, как в самом начале, когда давал жене деньги на текущие расходы. Идея о том, что Берта ему может быть не родной, преследует его и затмевает живой ум.

Азеев превращает проблемы этой семьи в телешоу (активно вовлекая зрителей в происходящее). Актёры надевают микрофоны, доктор становится ведущим, вопросы перемежаются музыкальными заставками, на экране вспыхивают «аплодисменты» и «неодобрительный гул», а неудавшийся эпизод переснимают заново. Герои всё чаще обращаются в зал и просят публику рассудить их, тем самым делая зрителей соучастниками семейного процесса (этакое шоу «За стеклом»).

Линия птиц тем временем также набирает обороты. Селезень демонстрирует самцу- чайке печальные доказательства ничтожества мужского рода на примере каракатицы, которая размножается без мужчин,  равноправных улиток и муравьев-рабов.  

И пока чайка-самец пребывает в ужасе от царства амазонок, Ротмистр по-настоящему сходит с ума.  

В «Чайках» есть момент, когда чайка-самец  видит «молодую женщину, сидевшую на кушетке и смотревшую с холодной и презрительной усмешкой на молодого человека, который, умоляя о чем-то, стоял перед ней на коленях». Эту сцену Азеев полностью воспроизводит в «Отце». Он ставит Ротмистра на колени перед Лаурой. Склонившись перед женой, муж умоляет ее сказать ему правду, но Лаура по-прежнему нечистоплотна в своих высказываниях.

Тогда Ротмистр сатанеет, называет жену «сукой» и швыряет в Лауру горящую лампу. Это даёт ей повод объявить мужа безумным и заручиться поддержкой доктора.

Именно его безумие стирает границу между мирами. Он уходит на задний план, где до сих пор жили только птицы, и вместе с чайкой и селезнем бежит на месте до полного изнеможения. Собственно, в их компании он и уйдет из этого мира.

Кормилица одевает на обмякшего Ротмистра смирительную рубашку. Ротмистр, проклиная женщин, просит Кормилицу «убаюкать» его и умирает от удара; Лаура остаётся в этой борьбе за дочь победительницей. А госпожа Гельт проиграла свою битву.

«Ave mater! Материнство священно!»